Недовольно залаяла собака за забором. Звонко закричал пацан:

— Зек идет! Зек идет!

Распахнулась калитка, появился здоровенный мужик лет сорока в рваной тельняшке и потерявших цвет брюках, заправленных в рыбацкие сапоги.

Он достал из кармана пачку «Памира», прикурил и спросил:

— Откинулся, что ли?

— Откинулся.

— На станцию?

— Вроде того.

— Закуришь? — Мужик протянул ему мятую пачку.

— Спасибо! — Юрий прикурил, глубоко затянулся.

— Вот что, парень, — рыбак, прищурившись, посмотрел на Ельцова, — вот что я тебе скажу по душе. Ты, как на станцию придешь, буфет обходи. Там всегда кто-то из ваших откинувшихся кантуется. Не пей, если обратно попасть не хочешь.

— Спасибо. Я обратно очень не хочу.

— Ну и ладно. Счастливо.

Мужик повернулся и исчез в калитке.

А Ельцов пошел дальше по дощатому пружинящему тротуару, мимо крепких бревенчатых домов, мимо старух, сидящих на покосившихся лавочках, мимо белобрысых пацанов, гоняющих мяч. Он, в своей лагерной робе, шел по этой мирной улице. И люди смотрели на него с жадным любопытством, потому что он пришел к ним из другого — неведомого и опасного — мира.

Вот первый угол. Здесь он должен свернуть с улицы под названием «Вторая Озерная». Он свернул. Прочитал на заборе название — «Индустриальная» и увидел серые «жигули». Рядом с машиной стоял Миша Селиванов, начальник УГРО Петрозаводска.

— Юрий Петрович, — он пошел ему навстречу, — я — Селиванов. Узнаете?

— Конечно, узнаю. Здравствуйте, Миша.

Его встречал ученик и друг его дядьки Игоря Дмитриевича.

— Ну ты, Юра, — засмеялся Селиванов, — даешь. Не боялся в этой робе идти?

— Да нет, привык к ней.

— Значит, так. Едем к местному начальнику розыска. Там поедим, помоешься, переоденешься и рванем в Петрозаводск. Игорь Дмитриевич прислал вещи и деньги. Я взял билет на восемнадцать тридцать.